Сергей Плотников
создатель Музея забытой музыки, мастер
«Я знаю, что делаю очень хорошее дело, которое нужно людям, как воздух» 
vk.com/club11761018
14 Августа 2017

Сергей Плотников, создатель Музея забытой музыки, мастер: «Я знаю, что делаю очень хорошее дело, которое нужно людям, как воздух» 

— Здравствуйте, Сергей! Расскажите, пожалуйста, как вы пришли к работе с музыкальными инструментами?
— Все началось с книжки, которая и сейчас во-о-н там лежит: Василий Бычков, «Изготовление народных музыкальных инструментов». Жена подарила мне её в 2002 году под Новый год. Мы тогда работали в славянских лагерях ЦИТа, и жена подумала, что, сделав парочку свирелей и трещоток, я украшу жизнь лагеря. Но простыми инструментами дело не ограничилось! Долгое время я ещё состоял в ансамбле «Травень», много сил и времени уходило на него, а жена постоянно твердила: «Занимайся музеем, ансамблей много, а такая коллекция и знания у тебя одного!» Она — мой мотор, всегда толкает в правильном направлении. Я поначалу ещё думал, делать ли инструменты других народов, но жена сказала: «Пусть европейцы делают свои европейские, а азиаты — азиатские. Ты — русский, вот и делай русские инструменты».

— А сейчас вы каждый день занимаетесь созданием инструментов?
— Сложно сказать, по-разному бывает. Делать инструмент из-под палки нельзя, по вдохновению только. Желание должно созреть, чтобы руки чесались. Начнёшь против воли — обязательно или порежешься, или ещё что-нибудь случится

— Кто посещает музей чаще всего?
— Гостей к нам приходит много, едут со всей страны. Сегодня, например, были посетители из Коломны и Пензы, очень нас любят петербуржцы и москвичи, приезжали и с Камчатки, и с Сахалина! А воронежцы редко бывают, многие и не знают, что такой музей есть. Чаще всего приводят иногородних гостей или школьников. Детям у нас очень нравится. Иной раз какой-нибудь ребёнок усядется с дудуком и дудит, дудит, сам собой заслушивается! Попасть к нам, кстати, можно только по записи: обязательно предварительно позвонить. Весной и осенью застать меня на месте сложнее, начинается череда фестивалей.

— Вы сами изобретаете какие-нибудь инструменты?
— В принципе, всё уже сделано, и возможны только вариации в деталях. Вот, например, изобрёл дудук воронежский, как я его называю. Изначально это восточный духовой инструмент, у которого язычок делается из толстого тростника. У нас такого тростника нет, а вот пластиковых бутылок — сколько угодно. Так что у воронежского дудука язычок пластиковый!

Ещё я усовершенствовал лиру, её также называют органиструмом или струнной волынкой. Раньше под аккомпанемент такого инструмента бродячие музыканты пели духовные стихи, все остальные песни они считали несерьёзными и недостойными. Есть описание, как однажды лирник настраивал инструмент, наигрывая весёлую песенку, а когда попросили исполнить — отмахнулся, мол, ерунда! Так вот, клавиши такой лиры должны ходить в пазах между тонкими дощечками, которые тоже легко трескаются. Я думал-думал, как упростить механизм, и в итоге посадил клавиши на саморезы.

С третьим изобретением тоже интересная история. Я сделал крыловидные гусли со сдвоенными струнами, настроенными в октаву, а многие этнографы на меня ругались, мол, не было таких. а потом я выяснил интересный факт. Оказывается, в 1907 году в Санкт-Петербурге жил псковский гусляр Федот Артамонов, который работал на Путиловском заводе, но продолжал делать гусли самых разных видов. В том числе и со сдвоенными струнами! С тех пор, если кто-то к моему инструменту придирается, я просто говорю, что спустя 110 лет остаюсь последователем Федота Артамонова.

Проблема в том, что я сам не могу показать свои инструменты красиво. Так и говорю про себя: «Я музыкант поневоле». Делать у меня получается гораздо лучше, чем играть! А вот, например, Роман Ломов из ансамбля «Иван Купала» в этом смысле просто талантище, большой выдумщик. Бывает, днём придумает какой-нибудь инструмент, а вечером уже с ним выступает. Так у нас родился черпакофон. Есть у него в коллекции и фужерофон и перчаткодув, моя волынка, где роль бурдюка выполняет медицинская перчатка.

— А разве волынка — не шотландский музыкальный инструмент?
— А вот и нет! Русская. В Шотландии играют на бэгпайпах. У всех инструментов в мире есть свои аналоги, потому что у людей мозги одинаковые. Например, берёт человек трубочку, делает отверстия, дует в неё и говорит: «Красота какая!» А потом понимает, что долго дудеть сил не хватает. Всегда ведь хочется играть одному, а звучать, как оркестр! Что делать? Нужен мешок для нагнетания воздуха. Маленькие волынки делали из бычьего пузыря, а большие — из козлиной шкуры, снятой чулком. Кстати, совсем недавно, в 2015 году, у этнографов появилось археологическое доказательство существования волынки на Руси — нашли её игровую трубку с выточкой для штока мешка, сделанную ещё в 14 веке. Вот, у меня есть его самодельная реплика.

— Расскажите, пожалуйста, про самые популярные русские народные инструменты — балалайку и гармонь.
— О, я всегда говорю: гармонь — злейший враг всех народных инструментов! Для простого народа лучшим показателем хорошего инструмента была громкость. Гармошка — очень громкая и простая, и поэтому она легко и быстро вытеснила все остальные инструменты.
Балалайку же деятель искусства Якоб Штелин в 1750 году назвал «антихудожественным музыкальным инструментом». На ней не играл в подворотнях только ленивый! Но в то время балалайка выглядела совсем-совсем иначе: две струны, очень длинный гриф и маленький резонаторный корпус. Скорее всего, она пришла к нам с Востока, поэтому не полностью устраивала русский народ своим звучанием. Постепенно начала меняться. Свой нынешний вид балалайка получила благодаря Василию Андрееву, который захотел сделать концертный вариант народного инструмента. Балалаечный оркестр на гастролях произвёл фурор! В Англию тут же заказали 2000 инструментов, и балалайка стала прочно ассоциироваться с русскими.

— Каковы особенности создания русских народных инструментов?
— На Руси ударные инструменты почти не делали, часто использовали для громыхания бытовые предметы — косы, горшки… А духовые часто мастерили из того, что валяется под ногами. Собрались, например, на покос, до лугов дорога дальняя, идти скучно. Что делать? Играть! Срезали дудник, сделали свисток и пошли. Бабы по косам ритм стучат, мужики на калюках (дудках) играют. Красота! Домой вернулись — выбросили калюки, больше не нужны.

— Потрясающе, как много всего вы знаете. Вы ездите в этнографические экспедиции?
— Нет, никуда я не езжу, пением не занимаюсь, ничего такого не делаю. Много копаюсь в источниках благодаря тому, что их стали массово оцифровывать. Ещё мы дружим с Академией искусств, кафедрой фольклора на филологическом факультете ВГУ. А знания «из народа» находят меня сами. Например, стою на фестивале, показываю инструменты, и вот подходят бабушки, начинают рассказывать, что, например, был у них в деревне такой-то слепой лирник… Я тогда скорее записываю, чтобы не пропало. Жена моя занимается народной одеждой, и с ней вместе мы иногда ездим в гости к бабушкам в деревни, они там тоже иногда что-нибудь интересное невзначай расскажут.

— Как вы сами оцениваете, насколько исторически точно звучат ваши инструменты?
— Этого никто не знает. Этнографы в XIX веке записывали большей частью только песни, на музыку и инструменты внимания мало обращали. С гуслями, к примеру, опомнились только в 80-е гг. XX века, успели собрать гусли «с чердаков», в нерабочем состоянии, записали плясовые наигрыши: «барыня», «скобаря». Основных наигрышей очень мало, много лишь вариаций. Песен под гусли практически не зафиксировано, только частушки. Так что, можно сказать, что практически все современные гусляры, поющие под гусли — «не в традиции».

— Нет ли у вас желания написать книгу на основе своих знаний?
— Непростой это вопрос… Я как-то пытался вести блог, но, как только сажусь записывать — понимаю, что всё получается скучно и серо. Видите, я не считаю себя очень уж хорошим мастером, и я точно не музыкант и не писатель. Я такой… просветитель, что ли. У меня очень хорошо получается рассказывать. Те знания, которые у меня есть, — они же все из книг, все уже записаны. Систематизировать их, может быть, и стоило бы, да… Но я верю, что всё, чего я хочу, сбывается. И, наверное, когда я по-настоящему захочу создать книгу, появится человек, который захочет всё это записать.

— Какие у вас планы на будущее?
— Года через 4 есть планы создать музей забытой музыки, как самостоятельную структуру. Когда -нибудь я пойду с этим вопросом к губернатору. Несмотря на то, что наш музей уже широко известен за пределами Воронежа, я считаю, что время ещё не пришло. Иногда меня спрашивают, что подобное я посоветовал бы посетить. Я тогда рекомендую самые крупные выставки — Шереметьевский музей музыки, Музей им. М. И. Глинки. Сам я там был, конечно. И, помню, когда выходил из музея Глинки, сотрудница на выходе спросила: «Ну что, как вам?» А я говорю: «Эх, если честно… мой музей лучше». Я, правда, так считаю. Ну что в этих музеях — лежат инструменты под стеклом, поделены на категории, а их голос даже нельзя услышать. У нас-то всё можно трогать, на всём играть.

— Что вам даёт ваш музей?
— Ох… он даёт мне всё, просто всё. Общение с людьми, подпитку, интересные события. Я знаю, что делаю очень хорошее дело, которое людям нужно, как воздух. Я вижу, что за последние 15 лет развитие нашего музыкального дела в стране идёт в очень правильном направлении. Я очень люблю проводить экскурсии. Помню, на фестивале «Времена и эпохи» в Москве я как начал говорить в 11 утра, так в половину десятого только и закончил. Народ уже палатки разбирает, домой едет, а передо мной стоит толпа в 50 человек и слушает. Жена удивляется: «Как ты можешь по 15 раз в день одно и то же рассказывать!» А я говорю, что это совсем не одно и то же. Люди разные, вопросы разные, настроение разное… Каждый раз новый рассказ получается. Поэтому я даже точно не могу ответить, когда меня спрашивают, сколько длится экскурсия. Всегда по-разному!

Ссылка на музей: https://vk.com/club11761018

Спела «Катюшу» под аккомпанемент гуслей
Анжела Малышева